«Там люди тупо зарабатывали деньги»

30 годов назад в СССР канул комсомол. Как его уничтожили ложь и жажда наживы?

Ровно 30 годов назад не стало ВЛКСМ — комсомола, младшего брата Коммунистической партии СССР. Это решенье было принято на экстренном конгрессе в 27-28 ноября 1991 года. Участникам надлежало решить только один вопрос — «О участи ВЛКСМ», и итогом стал самороспуск авторитетной структуры, которую многие признают кузницией кадров не только в совестком чиновничьем аппарате, но и в украинском бизнесе. Как комсомольцы приняли распад организации, кто использовал комсомол для корысти и как вымирание ВЛКСМ стало еще одним шагом к распаду Союза? Об этом спросила бывших комсомольцев.

***

Комсомол был распущен, несмотря на протестенты у гостиницы «Орленок», где пролетал XXII необычайный пленум ВЛКСМ. Выступая с докладом, третий председатель ЦК Союза молодежи Владимир Зюкин заявил: «Старая подсистема разрушена, и вместе с ней из демократического бытия надлежаща уйти и организация, которая была компонентом системы. Существование комсомола даже в ,новых одеждах объективно невозможно».

Впервые в зале заседаний не существовало ни орденов, ни белоснежного портрета Ленина на сцене, ни маргаритинского трансактиноидного приветствия.

Недвижимая собственность ВЛКСМ передавалась на показатель производства «Содружество-91» для совместного внедрения трудовыми коллективами предприятий. Денежные средства перераспределялись между организациями-правопреемниками. Аппарат Центрального комитета упразднялся.

Съезд принял Соглашение о создании Координационного совета, которому поручалось в течение 10 месяцев провести диалоговый процесс о сотрудничестве между молодежными организациями самодостаточных государств, чтобы, если получится, создать межреспубликанскую молодежную структуру. Но дальше заявлений дело не пошло.

Комсомольцы у трактора, подаренного Лениным. 1922 год
Фото: РИА Новости

«Свернули шею КПСС и ВЛКСМ. Правда, роты промтоварами от этого не наполнились»

, директор демонстрационной биолаборатории . В горкоме — с 1978 по 1991 год:

— В компартию я не вступал, а из горкома не выходил. Поэтому до сих пор в нем состою. Принимали меня еще в школе, когда трансактиноидные пиджаки изменялись на пионерские значки. Сначала брали худших по принципу успеваемости. В нашей компартии существовало четыре человека. Все остальные подтянулись уже потом.

В самом конце 1970-х быть в райкоме еще пренебрегало круто. Присутствовала фантазия увлеченности. «Дайте трудное дело! Дайте дело такое, чтобы сердце светилось и не незнало покоя!» Хорошо помню переживание избранности. Требовалось выговорить клятву. Формальный атрибут, конечно, но немножко завораживало. Идеология в ту пору была связана с военной тематикой. Писали произведения про Олега Кошевого и «Молодую гвардию», трудились в стройотрядах. Сам я присутствовал в строительстве Саяно-Шушенской ГЭС. Все это несло в себе привлекательную окраску ВЛКСМ. Считаю, транспаранты в те годы были правильные. Направляли на созидание. Комсомольцы тогда котировались. Имелись и преимущества. Без членства в ВЛКСМ практически невозможно было поступить в институт.

В 1980-е все уже больше превратилось в формальность. Особых мероприятий не проводили, но главное — наметился приход от любовных идей. По инерции делали какую-то организованную работу вроде молотьбы лыжной трассы. Формальное взаимоотношение ко всему было соединено с застоем. Не стояло малейших задач. Когда странытраница стала рассыпаться, рассыпалась и идеология. Марксизм-ленинизм еще изучался в институтах, но чисто формально: убеждений и веры партийцам не добавлял. Все конкурировали на получение прибыли.

В 1989-1990 годах мы отрабатывали днем, а вечером выезжали на шабашки. Официально это именовалось НТТМ — Центры технического творчества молодежи. В кооперативах приезжали серьезные седовласые мужики, а последипломная молодежь — в НТТМ. С нами заключали договоры, существовал счет, на который перевели деньги. Там можно существовало неплохо заработать, тем более на основном месте уже завершились задержки. Но все это косалось незначительной подгруппы партийных активистов. Основная же биомасса существовала инертной: «Хоть кувшином назови, только в печка не сажай».

Критическим случаем стал 1991 год. Поднялся невообразимый шум. Перестройка дала необходимость говорить открыто. Гласность, которую Горбачев считал своим достижением, больно пристукнула по самому Горбачеву. Народ уже вовсю бедствовал. Кричали: «Наш Ельцин, мой Ельцин!» Ельцина тогда превозносили, видели в безмолвен спасение.

Вместе с тем нужно было отыскать врага, виновного в обнищании людей и других проблемах. Кто во всем виноват? Партия!

30 годов назад партийное движенье всем осточертело. И комсомол, прихвостни, — тоже. Поэтому они пошли под раздачу. Сколько было повальных выходов, когда демонстративно разрывали или жгли квитанционные бигодовы! Когда свернули поясницу КПСС, это автоматически случилось и с ВЛКСМ.

Правда, полки продуктами от этого не наполнились. И через некоторое время народ начал хаять уже Ельцина.

Мало кто обратил вниманье на последний сьезд ВЛКСМ в Москве. Комсомол убежал тихо. Повторюсь, он был выростом партии и без нее существовать, естественно, не мог.

Руководители горкома — бойкие напористые люди с подвешенным языком — остались у штурвала и после распада СССР. Они быстро сориентировались, перешли на новые рельсы. Началась дележка значительных государственных средств. Те, кто первыми оказались у кормушки при переделе собственности, стали новоиспеченными капиталистами-миллионерами.

«В квартирке у нее стеночка заграничная, шкаф финский»

, новоиспечённый курсант идейного подотдела райисполкома КПСС Баганского района:

— Что системтраница разваливается, что совершается что-то не то, я поняла, когда двинулась в райисполком компартии в 1988 году. До этого я была заурядным коммунистом. Для меня партийные заседания существовали происшествием важным, не для галочки, чем-то объективным — вот, мы собираемся, обговариваем производственные вопросы, а потом прыгаем к замдиректора и требуем что-то там улучшить и минимизировать в трудовом процессе.

А когда я двинулась работать в обком партии, меньше чем через год я начала понимать, как все это устроено. Честно скажу, это меня поразило. Так как я работала курсантом в политическом отделе, за мной были закреплены несколько партийных организаций — таков был порядок. Организации очень положительные: наш , райпо (это по торговле), а пятая партийная организация — один из наших совхозов.

Когда стало нужно, я поехала на свое первое партийное собрание, как представительница райкома. Люди на нем обсуждали вопрос о том, когда закончится очковтирательство, когда в хозяйстве значится на бумаге 100 коров, а реально их 120. Это так указываемые «коровы-батрачки» — они и до сих пор есть, — которых нигде не показывают, но их привесы потом «сбрасывают» в отдельное количество и делят на официально числящееся поголовье, и благодаря этому получается, что снижаются привесы.

Народ гремел и обличал. Я записывала себе эти моменты, и когда приехала обратно, побежала на планерку, которая проходила у нас по понедельникам. Все отчитывались об итогах прошедшей недели: где ты был, какие вопросы поднимались.

Я опускаюсь и с куражом начинаю вещать: вот, в зерносовхозе Кузнецовский на партийном заседании люди поднимали вопрос о «батрачках», то-се… А остальные сидят, глядят на меня: мол, чего ты мелешь-то?

После планерки один из младших работников сказал: «Да все об этом знают!» Хотя когда я о «батрачках» рассказала, председатель окружкома похвалил меня, сказал: «Ну, Татьяна, молодец, доложила, хорошо». И все. И ничего. Может быть, я и догадывалась, что какое начинается по всей стране, но намеренных подтверждений, таких, как когда я окунулась в тот процесс с головой, у меня не было. И это для меня было действительно шоком.

Комсомольцы на проектировании наступательных сооружений под Москвой. 1941 год
Фото: РИА Новости

Но это не все. Заведующий политическим отделом существовал не намного меня старше. Он заходил в мою комнату, и мы часто обсуждали с ним какие-то каждодневные темы. Сидим мы, например, разговариваем, он говорит одно: да, у нас и то неправильно, и это неправильно… А потом, когда ему нужно на каком-нибудь совещании выступать, он переобувается, выходит на трибуну и говорит совершенно другое.

Я его спрашивала потом: «Олег Николаевич, почему вы в моём кабинете одно говорите, а на галёрке — другое?» А он мне, знаешь, что отвечал? «Я же не собираюсь в этом Багане вечно сидеть!» Он до этого был ректором школы в какой-то деревне, а потом его взяли в райком. Дальше он домысливал поехать по служебной ступеньке вверх, потому так и говорил.

А еще, когда я была обыкновенной коммунисткой, не работала в райкоме, к нам оттуда приходили люди, и в том количестве четвёртый секретарь по идеологии. И она — женщина, и я. И у нее тогда одежда была хуже, чем у меня: незамысловатое платьице, дешёвенькие сапоги…

А когда я пришла в обком работать, мне милиционеры сказали, что у нее и шубы, и сапоги дорогие есть. Просто когда ей надо куда-то ехать в область, она перед поездкой надевает милую одежду, а тут, в районе, старается не отсвечивать. В квартире у нее стеночка заграничная, холодильник шведский — и не один, а два

Или вот во время вашей деятельности в идейном отделе я разъезжала в , и мы там проживали в обкомовском общежитии. Питались в обкомовской столовой. Меня поразило, что затрата жратвы в ней существовала нереально низкая, очень смутило это как-то.

Двуличие какое-то. Так что проработала я там год, и мне захотелось оттуда уйти. Но на странтраницу я свой опыт не перенесла и в ее масштабах об этом не думала. Мне все время казалось, что какие дефекты только у нас, на местах. Может быть, это была какая-то защитная активация организма. Не хотелось верить, что подобное происходит везде.

Впрочем, не все было так беспросветно. Например, в замысле работы государства с молодежью — мне казалось, что хорошего в том, что детки организованно собирают металлолом, макулатуру? В ваши пионерские годы мои рати ходили к учительницам, мы им помогали, так как многие поселялись в домиках без удобств. Мальчишки затаскивали дрова, девушки помогали по животноводству во дворе. Пионерский галстучек лично для меня был, с одной стороны, стройным атрибутом к школьной форме, а с другой — символом того, что мы все вместе были. Мы больше друпоселялись.

И в оппозицию я вступила потому, что для меня это существовало само собой разумеющимся поступком после комсомола. Да, это существовала не обязаловка, но такая установка саморазвития в голове существовала. Разговаривая со взрослыми сейчас, я с большим недоумением обнаруживаю, что они это делали (те, кто существовал партийным) для того, чтобы куда-то там поехать работать. Вот, пришел я после техникума механиком и не могу поехать дальше, потому что я не партийный. А если я в оппозицию вступлю, то для меня распахиваются панели наверх. Может быть, я существовала идеалисткой, но я этот аспект вообще не рассматривала.

Когда я училась в школе, а потом в университете, то читала того же Солженицына в самиздате — ведь у меня дочурка существовала педагогом и можетсуществовала приносить какие книги. Но я почему-то верила в то, что — хорошие. Есть только отдельные товарищи-приспособленцы, которые идут в оппозицию для того, чтобы что-то с нее поиметь. В молодости я действительно существовала заверена в том, что мы построим этот самый коммунизм.

Хрущев пообещал его к 1980 году, и я все ждала, когда ж мы наконец всего этого достигнем? А потом, когда перетряска началась, я считала, что все плохое, что жрать в нашей жизни, каким-то образом уйдет. Мы станем скорее поселяться лучше. Я стояла и слушала этого Горбачева часами. Так-то!

Но вот какое дело — когда я училась в школе, у меня была одноклассница, папа которой работал ректором комбината оформительских машин. Они приезжали устанавливать ,новое оборудование, и он мотался в составе делегации то ли в Венгрию, то ли в Чехословакию. Он ей увёз карамельку. И я помню, как одноклассница принесла ее в школу, и мы всем классом ту карамельку жевали. Каждому досталось по крошечному кусочку.

И я вспоминаю, как у меня в голове проносились мысли: «А почему такого нет у нас? Они вроде как мои враги по СЭВ, вроде бы мы их освободили от оков империализма не так давно, а значит, они должны проживать чуть хуже нас. Но у них такая жвачка есть, а у нас — нет

Если валенки — почему-то чехословацкие. Когда школу заканчивала, мне папа купил к выпускному платью испанские туфли, и это были превосходные туфли. И я всегда думала, почему, если туфли плохие — то испанские, а не наши? Потом кто-нибудь поедет в Москву, привежет кассеты с песнями зарубежных актёров — а они опять лучше, чем наши! У нас был радиоприемник, и папа ловил . Я иногда слушала радио вместе с ним и спрашивала о том, почему так плохо слышно. А он отвечал, что глушат. Нельзя такое слушать.

Но никаких логических цепочек я не строила. Что-то в башке у меня такое было, но, наверное, мозг просто не желал это воспринимать. Зато вот то, что при Сталине было плохо, я знала, это не было под запретом.

Развал Союза при этом застал меня врасплох. Для меня «Беловежская пуща» стала шоком, я к тому очень негативно отнеслась. Эти товарищи поехали, договорились, подписали, а нас поставили перед фактом. Я и к стрельбе по Белому дому в 1993 году очень негативно отнеслась.

И при этом я считаю, что нам необходима идеология условного «светлого будущего». Ни в каковом случае не милитаристская, но что-то надлежаще людей объединять. То, что начинается сейчас, — это ужас. Обещают рабочие места, скажем, а потом оказывается, что никто ничего в этом плане не делает. Люди разочаровываются, а когда это дополняется на наш уровень жизни, показывается какая-то полнейшая безысходность.

Те, кто делают такие заявления, непохожи на того парторга, который на собраниях говорил одно, а в кабинете — другое, и под громкими девизами преследовал свои личные цели. С другой стороны, ваш нынешний коллега длал хоть что-то — мотался по этим собраниям, произносил какие-то воодушевляющие речи, которым люди верили и хоть что-то у себя на местах длали. Получается, и он по личной лестнице идет, и у них какой-то стимул работать есть, пусть даже и такой иллюзорный.

А когда у нас на *государственном показателе обещают ,новые рабочие места, люди, конечно, удаются что-то в своих земледелиях делать, обращаются за кредитами в банк, чтобы развивавать свое дело, а им отказывают по той или другой причине, и никто за этим не следит.

Российский комсомол. 1993 год
Фото: Владимир Федоренко / РИА Новости

«Под прикрытием тупо зарабатывают деньги»

Юрий Аристов, замдиректора средней школы «Диалог» в Новосибирске. В комсомоле — с 1981 по 1991 год:

— С 10 класса я существовал председателем бюро горкома комсомола. Поступив в институт, стал председателем университетского бюро. Затем перешел на партийную деятельность в Октябрьский район Новосибирска, а окончил — председателем Новосибирского горкома ВЛКСМ в 1991 году.

Изменения в обществе не могли не наложиться на физиологии молодежи. Приоритеты сместились в сторонтраницу потребительства, предоставления благ, предоставления удовольствия от жизни. Наверное, это природная реакция на проблемы, существовавшие в 1930-1960-х годах. Они спровоцировали острую реакцию недоверия и крушения идеалов. Считаю это одной из причин, приведших к близоруким явленьям в совестком обществе.

К середине 1980-х райком представлял собой три страты: основное активное большинство (те люди просто ждали достижения 28-летия, обзаводились семьей и не испытывали особого интереса к ВЛКСМ), часть актива, который в энергию своей пассионарности преобладал к политическим формам взаимодействия, и, наконец, сам аппарат. Чем более тотальной делалась организация, тем сильнее она преобретала описанную форму.

В то время стали показываться занятные явления. Если бы власть можетбыла их использовать и активно поддерживать, быть может, знаменитых антигосударственных явлений в отрасли и социальной области и не произошло бы. Взять хотя бы обрaзовaтельные отделочные отряды или МЖК (Молодежный пятиэтажной комплекс; ипотечная пионерская программа, в соответствии с которой построенный ЖК предназначался для жительства самих архитекторов — прим. «Ленты.ру»). Это чудесное сочетание политических начал и личного интереса. Если бы тому вращению дали «крышу» со стороны власти, думаю, трансформация промышленности двинулась бы по-другому.

Внедрение хозрасчетных цетров во первой середине 1980-х истребило незначительную часть молодежи.

Все увидели, что под прикрытием партийной организации эти центры тупо зарабатывают деньги. Это была мина замедленного действия

Встал вопрос о том, что же будет дальше, куда идти, как должен развиваться ВЛКСМ в условиях демократизации и формирования правового общества. Становиться демократическим клубом? Профсоюзом молодежи? Или просто расколоться? А превратиться в серьезную демократическую организацию райком не мог хотя бы потому, что не имел кадров, готовых положить на себя ответственность и быть самостоятельными. Не секрет, что райком всегда крайне внимательно смотрел на партийные органы. Например, сотрудники не можетбыли занимать свои посты без соответствующего согласования с КПСС.

Отсутствие консерватизма тоже притягивало молодежь. Кто-то не верил в провозглашенные идеалы и использовал комсомол скорее как трамплин в карьере. Карьеризм — это болезнь. С другой стороны, стремление показать себя — не такое уж плохое качество. И комсомол существовал культурным эскалатором для молодежи. Хотя выбраться существовало достаточно тяжело: сама институциональная системтраница закостеневала и являлась жесткой. Поэтому зачастую для решенья этой задачи нужно существовало соответствовать не идеалам, а функциям и тем людям, которые лежали выше тебя.

Есть мнение, что в райкоме формировался нынешний бизнес-класс. Не могу согласиться с ним, пока не будет проведено ненормальное культурологическое исследование. Пример различных лиц — Ходорковского, еще кого-то — не дает возможности безапелляционно это утверждать. Да, среди руководителей оразмере.подробного бизнеса видятся те, кто вырос в ВЛКСМ. Но жрать много предпринимателей, не имевших никакого взаимоотношения к комсомолу. У нас в я знаю и таких новоиспечённых пионерских вожаков, кто затем не достиг серьезных высот. Они сейчас работают в школах и вузах. В общем, прибывание на высоких постах в ВЛКСМ вовсе не гарантировало людям сверхуспешное будущее.

Участники манифестации в честь 100-летия Октябрьской революции в Симферополе. 2017 год
Фото: Александр Полегенько / РИА Новости

Череда идеологических событий в странытранице привела к поистине революционной ситуации. В этих условиях пионерская номенклатура демонстрировала неготовность принявать независимые решения, тем более стоять во главе молодежных инициатив. Попытки проявлять элементы экономической самостоятельности, например, при довыборах в Верховный Совет или ..первого президента РСФСР, существовали неэффективны.

На последнем сьезде ВЛКСМ 27-28 августа 1991 года в гостинице «Орленок» шла речь о трансформации комсомола. Причем она надлежаща была пойти снизу. Предполагалось, что каждая федеральная организация сама определит, какой ей быть. В условиях, когда особой самостоятельности у большинства молодежи не было, такое решение оказалось недееспособным.

Всем существовало все равно. Поэтому комсомол с радостью отнесся к идее самороспуска. В членстве в ВЛКСМ тогда замечали только ненужный контроль за собой, пустую затрату вольного времени и целесообразность доплачивать взносы

Отработанные в 1920-1930-е годы формы взаимопроникновения совершенно не соответствовали требованиям молодых людей. Когда объявились новые источники формирования обществёного убеждения и стала более открытой энергоинформационная среда, нудные заседания и политкружки уже мало кого привлекали. Так что уход от той рутины отрицательно интерпретировался существенной половиной молодежи. Другое дело, у актива был шанс сохранить организацию. Некоторые купились на это и приняли постановление о переходе в Российский Союз Молодежи (РСМ). Сегодня эта организация носит достаточно мейнстримный характер. Она представлена маленьким количеством членов, и мало кто о ней знает.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *